шутливое обозначение искусного стрелка.
30Сквозь чащу… – Торо цитирует «Потерянный рай» Джона Мильтона. Перевод Н. Холодковского.
31…Таков был Кавказ и скала, где приковали Прометея. – Торо соотносит пейзаж Ктаадна с древнегреческим мифом о поверженном титане (положенным в основу трагедии Эсхила «Прикованный Прометей»).
32
Хаос, ты… – Торо снова цитирует «Потерянный рай» Мильтона. Перевод А. Штейнберга.
33
Высота горы Ктаадн равна 5300 футов. – Согласно данным в «Энциклопедия Американа» высота горы Ктаадн —5385 футов.
34«Ель, – писал Спрингер в 1851 году, – выбирается из-за удобства, какое предоставляют ее многочисленные ветви. Чтобы добраться до нижних ветвей, если они находятся в двадцати или даже в сорока футах от земли, срубают и прислоняют к стволу небольшое дерево, по которому и поднимаются. Когда надо подняться на очень большую высоту, ель прислоняют к высокой сосне, по которой можно взобраться на высоту, вдвое превышающую окружающий лес». Чтобы указать направление, человек, взобравшийся на сосну, бросает вниз ветку, и тот, кто на земле, таким образом ориентируется. (Примеч. автора.)
35Медведи ничего там не тронули. А бывает, что они разносят лодку на куски ради смолы, которой она промазана. (Примеч. автора.)
36
Нуньес де Бальбоа Васко (1475—1517) – испанский конкистадор. В 1513 г., перейдя Панамский перешеек, впервые достиг американского побережья Тихого океана.
37Вот газетная вырезка: «11-го сего месяца (мая 1849 года) у водопада Раппогенус утонул сплавщик, м-р Джон Деланти из Ороно, штат Мэн. Этому жителю Ороно было двадцать шесть лет. Его товарищи нашли тело, обернули его в кору деревьев и погребли в торжественно-тихом лесу». (Примеч. автора.)
38
Saute de St. Marie – знаменитые пороги на юго-восточной оконечности Верхнего озера, где оно соединяется с озером Гурон.
39
Торо перечисляет первооткрывателей северо-американского континента: Джона Кабота (1450—1499), Бартоломью Госнолда (? —1607), Джона Смита (1580—1631), Уолтера Рэли (1552—1618), а также Христофора Колумба (1451—1506), Америго Веспуччи (1454—1512) и первых английских поселенцев-пуритан.
40
Фултон Роберт (1765—1815) – американский изобретатель, построивший первый в мире колесный пароход.
41
Сабина – река на юге США, впадающая в Мексиканский залив. Рио-Браво-дель Норте – мексиканская река, пограничная с США.
42
«Пустыня, печальная и дикая» – библейский образ (Второзаконие, XXXII, 10).
НЕДЕЛЯ НА РЕКАХ КОНКОРД И МЕРРИМАК
ЧЕТВЕРГ
В талой глуши идти ему пришлось,
Куда не может солнца луч пробиться;
Там прячется медведь, там бродит лось,
С куста на куст перелетает птица.
Спускалась ночь – и он ложился спать,
А с первым светом шел вперед опять.
Для мудрого весь мир – большой чертог:
Леса, как стены, небеса, как своды.
Он духом чист; и освещает Бог
Ему дорогу к таинствам Природы.
Эмерсон1
Проснувшись этим утром, мы услышали слабый, но отчетливый и ненавистный звук дождя, колотившего по матерчатой крыше палатки. Дождь моросил ночь напролет, и теперь все вокруг проливало слезы; капли падали в реку, на ольховую рощицу, на пастбища; и вместо радуги, пересекающей небо, все утро раздавались пронзительные трели воробьиной овсянки. Радостная вера этой пичуги примиряла с молчанием всего лесного хора. Стоило нам выйти наружу, как позади нас по оврагу промчалось стадо овец под предводительством нескольких баранов; они беззаботно и весело спешили с каких-то пастбищ наверху, где провели ночь, чтобы попробовать растущую у реки траву; но стоило их вожакам увидеть сквозь туман очертания нашей белой палатки, как они, пораженные, застыли, упершись в землю передними ногами и сдерживая живую лавину за своими спинами, и вот уже все стадо замерло, силясь своими овечьими мозгами разгадать внезапную загадку. Наконец они решили, что им ничто не угрожает, и потихоньку разбрелись по лугу. Позже мы узнали, что возвели палатку на том самом месте, где несколько лет назад была стоянка индейцев-пенобскотов2. Перед нами в тумане угадывались темные конические очертания пика Хуксетт, по которому ориентировались лодочники, и горы Унканнунок – далеко на запад по реке.
Здесь нашему плаванию был положен конец, потому что еще несколько часов под дождем – и мы добрались бы до последней плотины; а наша лодка была слишком тяжела, чтобы вытаскивать ее на сушу перед каждым речным порогом, которых на пути встретилось бы немало. Тем не менее мы отправились дальше пешком, прощупывая палками путь сквозь дождливый и мглистый день и перелезая через скользкие бревна на дороге так радостно, словно сияло яркое солнце. Мы ощущали аромат сосен и мокрую глину под ногами, рокот невидимых водопадов веселил сердце; на глаза попадалась то поганка, то деловитая лягушка, то гирлянды мха, свисающие с елей, то дрозды, безмолвно порхающие с ветки на ветку под лиственным покровом. Мы без колебаний следовали изгибам дороги, которая даже в этот дождливый из дней оставалась тверда, как вера. Нам удалось сохранить мысли сухими, и лишь одежда промокла до нитки. Моросил дождь, день был облачный, временами туман рассеивался, и трель овсянки предвещала появление солнца.
Все то, что природа посылает человеку, не может причинить ему вреда, не исключая даже землетрясения и грозы, – сказал провидец, живший в то время несколькими милями дальше по нашей дороге. Когда ливень принуждает нас укрыться под деревом, мы можем использовать эту возможность для более пристального изучения некоторых чудес природы. Я простоял под деревом в лесу полдня во время проливного летнего дождя, но провел это время с радостью и пользой, вперяя взгляд в извилины кары, в листья или в грибы у моих ног. Богатства служат несчастному, и небеса проливают обильные дожди на скалы.
Я почел бы за счастье простоять по подбородок в каком-нибудь заброшенном болоте длинный летний день, вдыхая запах дикой жимолости и голубики, убаюканный серенадами мошек и комаров! День, проведенный в обществе греческих мудрецов, подобных тем, что описаны в Пире у Ксенофонта, не сравнится с отточенной ясностью высохших побегов клюквы и свежей аттической солью густого мха. Представьте себе двенадцать часов одухотворенной и дружелюбной беседы с леопардовой лягушкой; или как солнце поднимается из-за зарослей ольхи и кизила и весело взбирается к зениту, до которого лишь две ладони, и, наконец, уходит на покой за каким-нибудь крутым холмом на западе. Начинаются вечерние песнопения комаров в тысячах зеленых часовен, и гулко ухает выпь, скрытая в невидимом форте, словно пушка, возвещающая закат! Да, можно вымокнуть в соках болота за день с такой же пользой, как пройти, не замочив ног, по песку. Холод и влага – разве это менее богатые впечатления, чем тепло и сухость?
Теперь дождевые капли сочатся по жнивью, а мы лежим на подстилке из сена у склона поросшего кустарником холма; умирающий ветер на последнем дыхании собирает над нами тучи, а капли, мерно падающие с веток и листьев вокруг, усиливают ощущение внутреннего уюта и благодушия. Птицы теперь ближе к нам, и их легче различить под густой листвой; похоже, они сочиняют новые напевы, солнечный свет ярко вырисовывает их силуэты на ветвях. И если перенести сюда гостиные и библиотеки – какими жалкими показались бы их соблазны! А нам бы петь, как в прежние времена:
Я книгу отложу – мне не до книг.
И мысль, устав меж строками блуждать,
Уйдет в луга – туда, где каждый миг
Ей дарит жизни свет и благодать.
Плутарх умен, старик Гомер хорош,
Шекспира жизнь прекрасна до конца…
А что читал Плутарх? Все вздор и ложь.
Шекспир читал не книги, а сердца.
Листва над головою шелестит.
И что мне греки, Троя, Одиссей?
Здесь ныне битва славная кипит:
На муравья поднялся муравей.
Гомер меня простит: я сам не свой —
К кому из них благоволит Зевес?
Другой Аякс вступает в смертный бой,
Вот он травинку взял наперевес…
